Топ-100
Показаны сообщения с ярлыком Пастернак. Показать все сообщения
Показаны сообщения с ярлыком Пастернак. Показать все сообщения

среда, 22 декабря 2010 г.

Надоевшее рабство

Шандор Петёфи Sándor Petőfi


1843, Дебрецен

НАДОЕВШЕЕ РАБСТВО

Все, что мог, я делал,
Втайне мысль храня,
Что она полюбит
Наконец меня.

Удержу не знал я, —
Так, спалив амбар,
Рвется вдаль по крышам
Городской пожар.

А теперь я слабым
Огоньком костра
Пред шатром пастушьим
Тлею до утра.

Был я водопадом,
Рушился со скал.
Мой обвал окрестность
Гулом оглашал.

А теперь я мирно
От цветка к цветку
И от кочки к кочке
Ручейком теку.

Был я горной высью,
Выступом скалы,
Где в соседстве молний
Жили лишь орлы.

Рощей стал теперь я,
Где в тени ветвей,
Исходя тоскою,
Свищет соловей.

Чем я только не был,
Чем не стал потом!
Девушке, однако,
Это нипочем.

Нет, довольно! Брошу!
Дорога цена.
Этих жертв не стоит,
Может быть, она.

О любовь, напрасно
Цепи мне куешь!
Пусть и золотые —
Это цепи все ж.

Я взлечу на крыльях,
Цепи сброшу ниц,
Так к себе свобода
Манит без границ!

Перевод Б.Пастернака

воскресенье, 21 ноября 2010 г.

Кто сам любил, поймёт...

Иоганн Вольфганг фон Гёте, Johann Wolfgang von Goethe


Перевод Мея:

Нет, только тот, кто знал
   Свиданья жажду,
Поймет, как я страдал
   И как я стражду.

Гляжу я вдаль... нет сил,
   Тускнеет око...
Ах, кто меня любил
   И знал - далеко!

Вся грудь горит... Кто знал
   Свиданья жажду,
Поймет, как я страдал
   И как я стражду.


Перевод Миримского:

Кто сам любил, поймёт
Моё унынье!
Одна у тихих вод,
Брожу в кручине,
Смотрю на небосвод
За далью синей.
Ах! Кто мне дорог, тот
Всё на чужбине.
Любовь как пламя, жжёт
Мне сердце ныне:
Кто сам любил, поймёт
Моё унынье!


Перевод Пастернака:


Кто знал тоску, поймет
Мои страданья!
Гляжу на небосвод,
И душу ранит.
В той стороне живет,
Кто всех желанней:
Ушел за поворот
По той поляне.
Шалею от невзгод,
Глаза туманит...
Кто знал тоску, поймет
Мои страданья.

Написано для романа Театральное признание Вильгельма Мейстера. Позднее вошло в Годы учения Вильгельма Мейстера.

среда, 17 ноября 2010 г.

Кто одинок, того звезда...

Иоганн Вольфганг фон Гёте, Johann Wolfgang von Goethe




     Wer sich der Einsamkeit ergiebt
Ach! der ist bald allein,
Ein jeder lebt, ein jeder liebt,
Und läßt ihn seiner Pein.
Ja! laßt mich meiner Qual!
Und kann ich nur einmal
Recht einsam seyn,
Dann bin ich nicht allein.

     Es schleicht ein Liebender lauschend sacht,
Ob seine Freundin allein?
So überschleicht bey Tag und Nacht
Mich Einsamen die Pein,
Mich Einsamen die Qual.
Ach werd’ ich erst einmal
Einsam im Grabe seyn,
Da läßt sie mich allein!



Перевод Тютчева:





      Кто хочет миру чуждым быть,
Тот скоро будет чужд, —
Ах, людям есть кого любить,
Что им до наших нужд!

 
Так! что вам до меня?
Что вам беда моя?
Она лишь про меня, —
С ней не расстанусь я!

Как крадется к милой любовник тайком:
 «Откликнись, друг милый, одна ль?»
Так бродит ночию и днем
Кругом меня тоска,
Кругом меня печаль!..

Ах, разве лишь в гробу
 От них укрыться мне —
В гробу, в земле сырой —
Там бросят и оне!

1830

Перевод Григорьева:

  
О, кто одиночества жаждет, 
      Тот скоро один остается!
     Нам всем одинаково в мире живется, 
      Где каждый - и любит,  и страждет.
      И мне не расстаться с глубоким, 
      Изведанным горем моим...
     Пусть буду при нем я совсем одиноким, 
      Но все же не буду одним.
     Одна ли подруга? Подходит
      Украдкой подслушать влюбленный...
     Вот так-то и горе стопой потаенной
      Ко мне,  одинокому,  входит.
     И утром,  и ночью глубокой
      Я вижу и слышу его:
     Оно меня разве лишь в гроб одинокой
      Положит совсем одного.

     1852

Перевод Пастернака:

Кто одинок, того звезда
Горит особняком.
Все любят жизнь, кому нужда
Общаться с чудаком?
Оставьте боль мучений мне.
С тоской наедине
Я одинок, но не один
В кругу своих кручин.


Как любящий исподтишка
К любимой входит в дом,
Так крадется ко мне тоска
Днем и при свете ночника,
При свете ночника и днем,
На цыпочках тайком.
И лишь в могиле под землей
Она мне даст покой.


Написано до ноября 1783 г. для Театрального призвания Вильгельма Мейстера. Позднее вошло в Годы учения...

суббота, 13 ноября 2010 г.

Ещё одно стихотворение из Вильгельма Мейстера (Сдержись, я тайну не нарушу...)

Иоганн Вольфганг фон Гёте, Johann Wolfgang von Goethe




Heiß mich nicht reden, heiß mich schweigen,
Denn mein Geheimnis ist mir Pflicht;
Ich möchte dir mein ganzes Innre zeigen,
Allein das Schicksal will es nicht.

Zur rechten Zeit vertreibt der Sonne Lauf
Die finstre Nacht, und sie muss sich erhellen;
Der harte Fels schließt seinen Busen auf,
Missgönnt der Erde nicht die tief verborgnen Quellen.

Ein jeder sucht im Arm des Freundes Ruh!',
Dort kann die Brust in Klagen sich ergießen;
Allein ein Schwur drückt mir die Lippen zu,
Und nur ein Gott vermag sie aufzuschließen.



Перевод К.С.Аксакова:


Не говорить, молчать должна я,
Мне клятва эта - долг святой,
Перед тобой бы всё сказать желая, -
Не так назначено судьбой.

В урочный час меняет солнца луч
Ночную тень, и свет его сменяет,
Из недр скалы бьет тихо вешний ключ,
Она своих даров от мира не скрывает.

Отрадно всем в рыданьях и слезах
Пред другом всё излить, что сердце гложет,
Но клятва на моих лежит устах -
И только бог лишь разрешить их может.

1839

Перевод Б.Л.Пастернака:


Сдержись, я тайны не нарушу,
Молчанье в долг мне вменено.
Я б всю тебе открыла душу,
Будь это роком суждено.

Расходится ночная мгла
При виде солнца у порога,
И размыкается скала,
Чтоб дать источнику дорогу.

И есть у любящих предлог
Всю душу изливать в признаньи,
А я молчу, и только Бог
Разжать уста мне в состояньи.


В Театральном призвании Вильгельма Мейстера приводится как цитата из незрелой героической пасторали "Царственная отшельница" главного героя. На самом деле это произведение молодого Гёте. Можно было бы подумать, что и это стихотворение из того же источника. Однако стихотворный размер и другие признаки указывают на то, что, скорее всего, написано во время работы над романом в 1782. Позднее стихотворение вошло в Годы учения Вильгельма Мейстера.

четверг, 4 ноября 2010 г.

Песня Миньоны из романа Гёте Ученические годы Вильгельма Мейстера

Иоганн Вольфганг фон Гёте, Johann Wolfgang von Goethe




Одно из любимых стихотворений Гёте, многократно переведённое на русский язык - Песня Миньоны. Впервые была написана для неопубликованного при жизни романа - Театральное призвание Вильгельма Мейстера (1777-1786, впервые напечатан в 1911). Позднее была включена в роман Годы учения Вильгельма Мейстера (1796). Затем включалась в сборники стихов Гёте и как отдельное стихотворение. От окончательного варианта первоначальный отличался тем, что обращение в последней строке было во всех куплетах одинаково - мой повелитель.

Mignon

Kennst du das Land, wo die Zitronen blüh'n,
Im dunkeln Laub die Goldorangen glüh'n,
Ein sanfter Wind vom blauen Himmel weht,
Die Myrte still und hoch der Lorbeer steht,
Dahin! Dahin
Möcht' ich mit dir, o mein Geliebter, zieh'n.

Kennst du das Haus? Auf Säulen ruht sein Dach,
Es glänzt der Saal, es schimmert das Gemach,
Und Marmorbilder stehn und seh'n mich an:
Was hat man dir, du armes Kind, getan?
Kennst du es wohl?
Dahin! Dahin
Möcht ich mit dir, o mein Beschützer, zieh'n.

Kennst du den Berg und seinen Wolkensteg?
Das Maultier sucht im Nebel seinen Weg;
In Höhlen wohnt der Drachen alte Brut;
Es stürzt der Fels und über ihn die Flut.
Kennst du ihn wohl?
Dahin! Dahin
Geht unser Weg! o Vater, laß uns zieh'n!
1784

Перевод Жуковского:

Мина (1817)








[Романс]
 
Я знаю край! там негой дышит лес,
Златой лимон горит во мгле древес,
И ветерок жар неба холодит,
И тихо мирт и гордо лавр стоит...
     Там счастье, друг! туда! туда
Мечта зовет! Там сердцем я всегда!
 

четверг, 11 февраля 2010 г.

Гроза моментальная навек

Борис Пастернак

А затем прощалось лето
С полустанком. Снявши шапку,
Сто слепящих фотографий
Ночью снял на память гром.

Меркла кисть сирени. B это
Время он, нарвав охапку
Молний, с поля ими трафил
Озарить управский дом.

И когда по кровле зданья
Разлилась волна злорадства
И, как уголь по рисунку,
Грянул ливень всем плетнем,

Стал мигать обвал сознанья:
Вот, казалось, озарятся
Даже те углы рассудка,
Где теперь светло, как днем!
 
 Из книги Сестра моя жизнь
 
1917
 
Борис Пастернак: Пастернак Е.Б. Борис Пастернак. Биография (глава ...
Хроника постоянного научного семинара "Проблемы поэтического языка ...
Творчество Пастернака 
 
Борис Пастернак: Гроза моментальная навек 
Pasternak: A Storm, Forever Momentary
 Гроза, моментальная навек‎ 

суббота, 7 ноября 2009 г.

Zoo, или Письма не о любви

Виктор Шкловский

Zoo, или Письма не о любви


Роман в письмах. Письма к Эльзе Триоле и от неё.
Написан в Берлине в 1922. Эльза Триоле не ответила взаимностью.
Неровно. Местами стильно. Но стиль ЖЗЛовского Льва Толстого  нравится больше.
Будет особенно интересен любителям авангарда, ведь в книге есть интересные страницы про Белого, Триоле, Шагала, Ремизова, Пастернака,Хлебникова и др. - людей тесного художественно-литературного круга.

»» читать книгу ZOO, или Письма не о любви ««
скачать

Виктор Шкловский: «ZOO или Письма не о ...

Виктор Шкловский. ZOO, или Письма не о ...

Читать книгу ZOO, или Письма не о любви ...

 "ZOO, или Письма не о любви" Виктор Шкловский. Скачать книгу

 библиотеке АИФ

fb2.zip

Виктор Шкловский, «ZOO, или Письма не о любви»:
скачать книгу целиком на LitRes.ru 


fb2.zip

ZOO, или Письма не о любви

суббота, 1 августа 2009 г.

Пастернак Несколько положений

Опубликована в альманахе Современник в 1922

Несколько положений
1 Когда я говорю о мистике, или о живописи, или о театре, я говорю с той миролюбивой необязательностью, с какой рассуждает обо всём свободомыслящий любитель.
Когда речь заходит о литературе, я вспоминаю о книге и теряю способность рассуждать. Меня надо растолкать и вывести насильно, как из обморока, из состояния физической мечты о книге, и только тогда, и очень неохотно, превозмогая лёгкое отвращение, я разделю чужую беседу на любую другую литературную тему, где речь будет идти не о книге, но о чём угодно ином, об эстраде, скажем, или о поэтах, о школах, о новом творчестве и т. д.
По собственной же воле, без принуждения, я никогда и ни за что из мира своей заботы в этот мир любительской беззаботности не перейду.

2 Современные течения вообразили, что искусство как фонтан, тогда как оно – губка.
Они решили, что искусство должно бить, тогда как оно должно всасывать и насыщаться.
Они сочли, что оно может быть разложено на средства изобразительности, тогда как оно складывается из органов восприятия.
Ему следует всегда быть в зрителях и глядеть всех чище, восприимчивей и верней, а в наши дни оно познало пудру, уборную и показывается с эстрады; как будто на свете есть два искусства и одно из них, при наличии резерва, может позволить себе роскошь самоизвращения, равную самоубийству. Оно показывается, а оно должно тонуть в райке, в безвестности, почти не ведая, что на нём шапка горит и что, забившееся в угол, оно порождено светопрозрачностью и фосфоресценцией, как некоторой болезнью.

3 Книга есть кубический кусок горячей, дымящейся совести – и больше ничего.
Токование – забота природы о сохранении пернатых, её вешний звон в ушах. Книга – как глухарь на току. Она никого и ничего не слышит, оглушённая собой, себя заслушавшаяся.
Без неё духовный род не имел бы продолжения. Он перевёлся бы. Её не было у обезьян.
Её писали. Она росла, набиралась ума, видала виды, – и вот она выросла и – такова. В том, что её видно насквозь, виновата не она. Таков уклад духовной вселенной.
А недавно думали, что сцены в книге – инсценировки. Это – заблуждение. Зачем они ей? Забыли, что единственное, что в нашей власти, это суметь не исказить голоса жизни, звучащего в нас.
Неумение найти и сказать правду – недостаток, которого никаким уменьем говорить неправду не покрыть. Книга – живое существо. Она в памяти и в полном рассудке: картины и сцены – это то, что она вынесла из прошлого, запомнила и не согласна забыть.

4 Жизнь пошла не сейчас. Искусство никогда не начиналось. Оно бывало постоянно налицо до того, как становилось.
Оно бесконечно. И здесь, в этот миг за мной и во мне, оно – таково, что как из внезапно раскрывшегося актового зала меня обдаёт его свежей и стремительной повсеместностью и повсевременностью, будто это: приводят мгновение к присяге.
Ни у какой истинной книги нет первой страницы. Как лесной шум, она зарождается бог весть где, и растёт, и катится, будя заповедные дебри, и вдруг, в самый тёмный, ошеломительный и панический миг, заговаривает всеми вершинами сразу, докатившись.

5 В чём чудо? В том, что жила раз на свете семнадцатилетняя девочка по имени Мэри Стюарт и как-то в октябре у окошка, за которым улюлюкали пуритане, написала французское стихотворение, кончавшееся словами:

Car mon pis et mon mieux
Sont les plus désert lieux.*)
В том, во-вторых, что однажды в юности, у окна, за которым кутёжничал и бесновался октябрь, английский поэт Чарльз Альджернон Суинберн закончил «Chastelard'а», в котором тихая жалоба пяти Марииных строф вздулась жутким гуденьем пяти трагических актов.
В третьих, в том, наконец, что когда как-то раз, тому назад лет пять, переводчик взглянул в окно, он не знал, чего ему удивляться больше.
Тому ли, что елабужская вьюга знает по-шотландски и, как и в оный день, всё ещё тревожится о семнадцатилетней девочке, или же тому, что девочка и её печальник, английский поэт, так хорошо, так задушевно хорошо сумели рассказать ему по-русски про то, что по-прежнему продолжает волновать их обоих и не оставило преследовать.
Что это значит? – задался переводчик вопросом. Что там делается?
Отчего сегодня так тихо (и ведь вместе так вьюжно!) там? Казалось бы, по тому, что мы туда посылаем, там должны бы истекать кровью. Между тем – там улыбаются.
Вот в чём чудо. В единстве и тожественности жизни этих троих и целого множества прочих (свидетелей и очевидцев трёх эпох, лиц биографии, читателей) – в заправдашнем декабре неизвестно какого года, который гудит и сипнет там, за окном, под горой, в ... искусстве.
Вот в чём оно.

6 Существуют недоразуменья. Их надо избежать. Здесь место дани скуке.
Говорят – писатель, поэт…
Эстетики не существует. Мне кажется, эстетики не существует в наказанье за то, что она лжёт, прощает, потворствует и снисходит. Что, не ведая ничего про человека, она плетёт сплетню о специальностях.
Портретист, пейзажист, жанрист, натюрмортист? Символист, акмеист, футурист? Что за убийственный жаргон!
Ясно, что это – наука, которая классифицирует воздушные шары по тому признаку, где и как располагаются в них дыры, мешающие им летать.
Неотделимые друг от друга поэзия и проза – полюса.
По врождённому слуху поэзия подыскивает мелодию природы среди шума словаря и, подобрав её, как подбирают мотив, предаётся затем импровизации на эту тему.
Чутьём, по своей одухотворённости, проза ищет и находит человека в категории речи, а если век его лишён, то на память воссоздаёт его, и подкидывает, и потом, для блага человечества, делает вид, что нашла его среди современности. Начала эти не существуют отдельно.
Фантазируя, наталкивается поэзия на природу. Живой действительный мир – это единственный, однажды удавшийся и всё ещё без конца удачный замысел воображения. Вот он длится, ежемгновенно успешный. Он все ещё – действителен, глубок, неотрывно увлекателен. В нём не разочаровываешься на другое утро. Он служит поэту примером в большей ещё степени, нежели – натурой и моделью.

7 Безумье – доверяться здравому смыслу. Безумье – сомневаться в нём. Безумье – глядеть вперёд. Безумье – жить не глядючи. Но заводить порою глаза и при быстро подымающейся температуре крови слышать, как мах за махом, напоминая конвульсии молний на пыльных потолках и гипсах, начинает ширять и шуметь по сознанью отражённая стенопись какой-то нездешней, несущейся мимо и вечно весенней грозы, это уж чистое, это во всяком случае – чистейшее безумье!
Естественно стремиться к чистоте.
Так мы вплотную подходим к чистой сущности поэзии. Она тревожна, как зловещее круженье десятка мельниц на краю голого поля в чёрный, голодный год.

Пастернак Выступление на конгрессе в защиту культуры

Выступление на антифашистском конгрессе писателей в Париже 24.06.1935
Пастернак был включён в советскую делегацию в последний момент, находился всё время поездки и туда и обратно и в Париже, в состоянии тяжёлой депрессии (начавшейся ещё до поездки).
Из путанной речи Пастернака получилась такая краткая запись у Марины Цветаевой (не делегат, но присутствовала) и Николая Тихонова (одного из советских делегатов).

Выступление на конгрессе в защиту культуры

Поэзия останется навсегда той, превыше всяких Альп прославленной высотой, которая валяется в траве, под ногами, так что надо только нагнуться, чтобы её увидеть и подобрать с земли; она всегда будет проще того, чтобы её можно было обсуждать в собраниях; она навсегда останется органической функцией счастья человека, переполненного блаженным даром разумной речи, и, таким образом, чем больше будет счастья на земле, тем легче будет быть художником.

четверг, 16 июля 2009 г.

Письмо Б.Пастернака И.Сталину при посылке книги переводов "Грузинские лирики"

В декабре 1935 года

“Дорогой Иосиф Виссарионович! Меня мучает, что я не последовал тогда своему первому желанию и не поблагодарил Вас за чудное молниеносное освобождение родных Ахматовой, но я постеснялся побеспокоить Вас вторично и решил затаить про себя это чувство горячей признательности Вам, уверенный в том, что все равно неведомым образом оно как-нибудь до Вас дойдет.
И еще тяжелое чувство. Я сначала написал Вам по-своему, с отступлениями и многословно, повинуясь чему-то тайному, что, помимо всем понятного и всеми разделяемого, привязывает меня к Вам. Но мне посоветовали сократить и упростить письмо, и я остался с ужасным чувством, будто послал Вам что-то не свое, чужое.
Я давно мечтал поднести Вам какой-нибудь скромный плод моих трудов, но все это так бездарно, что мечте, видно, никогда не осуществиться. Или тут быть смелее и, недолго раздумывая, последовать первому побуждению? “Грузинские лирики” — работа слабая и несамостоятельная, честь и заслуга всецело принадлежит самим авторам, в значительной части замечательным поэтам. В передаче Важа Пшавелы я сознательно уклонялся от верности форме подлинника по соображениям, которыми не смею Вас утомлять, для того, чтобы тем свободнее передать бездонный и громоподобный по красоте и мысли дух оригинала.
В заключение горячо благодарю Вас за Ваши недавние слова о Маяковском. Они отвечают моим собственным чувствам, я люблю его и написал об этом целую книгу. Но и косвенно Ваши строки о нем отозвались на мне спасительно. Последнее время меня под влиянием Запада страшно раздували, придавали преувеличенное значение (я даже от этого заболел): во мне стали подозревать серьезную художественную силу. Теперь, после того, как Вы поставили Маяковского на первое место, с меня это подозрение снято, я с легким сердцем могу жить и работать по-прежнему, в скромной тишине, с неожиданностями и таинственностями, без которых я бы не любил жизни. Именем этой таинственности горячо Вас любящий и преданный Вам
Б. Пастернак”

Журнальный зал | Нева, 2005 N3 | Дмитрий Быков - Сын сапожника и ...Есть также в тексте книги Д.Быкова из серии ЖЗЛ " Борис Пастернак"

среда, 29 апреля 2009 г.

Шопен

Борис Леонидович Пастернак

Шопен

1945

Cсылки на критические и текстологические работы:

Jewniverse - Yiddish Shteytl - Борис Пастернак. Шопен.
Устарел ли романтизм? С. Нейгауз. Шопен. Б.Пастернак.
Наталья Растопчина: Патернак, музыка, Шопен (Журнал "Чайка" #9(20 ...
О реализме в музыке и о музыке.

Cсылки на текст произведения:

Шопен
Евгений Лыхин - Статьи о музыке - Б. Л. Пастернак - "Шопен"
Борис Пастернак. Шопен
Jewniverse - Yiddish Shteytl - Борис Пастернак. Шопен.
Борис Пастернак, «Шопен»:
скачать книгу целиком

Пастернак «Шопен» в Электронной библиотеке «ImWerden»


Шопен

1.

Легко быть реалистом в живописи, искусстве, зрительно обращенном к внешнему миру. Но что значит реализм в музыке? Нигде условность и уклончивость не прощаются так, как в ней, ни одна область творчества не овеяна так духом романтизма, этого всегда удающегося, потому что ничем не Проверяемого, начала произвольности. И, однако, и тут все зиждется на исключениях. Их множество, и они составляют историю музыки. Есть, однако, еще исключения из исключений. Их два - Бах и Шопен.
Эти главные столпы и создатели инструментальной музыки не кажутся нам героями вымысла, фантастическими фигурами. Это - олицетворенные достоверности в своем собственном платье. Их музыка изобилует подробностями и производит впечатление летописи их жизни. Действительность больше, чем у кого-либо другого, проступает у них наружу сквозь звук.

Говоря о реализме в музыке, мы вовсе не имеем в виду иллюстративного начала музыки, оперной или программной. Речь совсем об ином.

Везде, в любом искусстве, реализм представляет, по-видимому, не отдельное направление, но составляет особый градус искусства, высшую ступень авторской точности. Реализм есть, вероятно, та решающая мера творческой детализации, которой от художника не требуют ни общие правила эстетики, ни современные ему слушатели и зрители. Именно здесь останавливается всегда искусство романтизма и этим удовлетворяется. Как мало нужно для его процветания! В его распоряжении ходульный пафос, ложная глубина и наигранная умильность,- все формы искусственности к его услугам.