Топ-100
Показаны сообщения с ярлыком Герцен. Показать все сообщения
Показаны сообщения с ярлыком Герцен. Показать все сообщения

среда, 1 августа 2012 г.

Волонтёры: 1830-2012

В связи с большой помощью волонтёров пострадавшему населению Крымска вспомнил нижеприведённый отрывок. Он тем более интересен, если вспомнить, кто в то время учился в Московском университете. К сожалению, нигде пока не нашёл сведений, кто именно из ставших впоследствии знаменитыми студентов участвовал.

Герцен. Былое и думы

Часть 1. Глава 6

прибавлю только несколько подробностей о холере 1831 года.
     Холера – это слово, так знакомое теперь в Европе, домашнее в России до того, что какой-то патриотический поэт называет холеру единственной верной союзницей Николая, – раздалось тогда в первый раз на севере. Все трепетало страшной заразы, подвигавшейся по Волге к Москве. Преувеличенные слухи наполняли ужасом воображение. Болезнь шла капризно, останавливалась, перескакивала, казалось, обошла Москву, и вдруг грозная весть «Холера в Москве!» разнеслась по городу.
     Утром один студент политического отделения почувствовал дурноту, на другой день он умер в университетской больнице. Мы бросились смотреть его тело. Он исхудал, как в длинную болезнь, глаза ввалились, черты были искажены; возле него лежал сторож, занемогший в ночь.
     Нам объявили, что университет велено закрыть. В нашем отделении этот приказ был прочтен профессором технологии Денисовым; он был грустен, может быть, испуган, На другой день к вечеру умер и он.
     Мы собрались из всех отделений на большой университетский двор; что-то трогательное было в этой толпящейся молодежи, которой велено было расстаться перед заразой. Лица были бледны, особенно одушевлены, многие думали о родных, друзьях; мы простились с казеннокоштными, которых от нас отделяли карантинными мерами, и разбрелись небольшими кучками по домам. А дома всех встретили вонючей хлористой известью, «уксусом четырех разбойников» и такой диетой, которая одна без хлора и холеры могла свести человека в постель.
     Странное дело, это печальное время осталось каким-то торжественным в моих воспоминаниях.
     <…>
     Князь Д. В. Голицын, тогдашний генерал-губернатор, человек слабый, но благородный, образованный и очень уважаемый, увлек московское общество, и как-то все уладилось по-домашнему, то есть без особенного вмешательства правительства. Составился комитет из почетных жителей – богатых помещиков и купцов. Каждый член взял себе одну из частей Москвы. В несколько дней было открыто двадцать больниц, они не стоили правительству ни копейки, все было сделано на пожертвованные деньги. Купцы давали даром все, что нужно для больниц: одеяла, белье и теплую одежду, которую оставляли выздоравливавшим. Молодые люди шли даром в смотрители больниц для того, чтоб приношения не были наполовину украдены служащими.
     Университет не отстал. Весь медицинский факультет, студенты и лекаря en masse привели себя в распоряжение холерного комитета; их разослали по больницам, и они остались там безвыходно до конца заразы. Три или четыре месяца эта чудная молодежь прожила в больницах ординаторами, фельдшерами, сиделками, письмоводителями, – и все это без всякого вознаграждения, и притом в то время, когда так преувеличенно боялись заразы. Я помню одного студента малороссиянина, кажется Фицхелаурова, который в начале холеры просился в отпуск по важным семейным делам. Отпуск во время курса дают редко; он, наконец, получил его; в самое то время, как он собирался ехать, студенты отправлялись по больницам. Малороссиянин положил свой отпуск в карман и пошел с ними. Когда он вышел из больницы, отпуск был давно просрочен, и он первый от души хохотал над своей поездкой.
     Москва, по<->видимому, сонная и вялая, занимающаяся сплетнями и богомольем, свадьбами и ничем, просыпается всякий раз, когда надобно, и становится в уровень с обстоятельствами, когда над Русью гремит гроза. 

Это, кстати, та самая холера, из-за которой Пушкин вынужден был остаться на целую осень в Болдино (из-за карантинов).

Университет - Поэзия Московского Университета от Ломоносова ...

понедельник, 18 апреля 2011 г.

Герцен Александр Иванович

 Герцен Александр Иванович

1812-1870

Русский философ, публицист, писатель, издатель, политический деятель.

Сын московского богача аристократа Яковлева и немки Генриетты-Вильгельмины-Луизы Гааг, дочери мелкого чиновника из Штутгарта. Брак их не был узаконен, поэтому сыну дали фамилию Герцен от немецкого Herz - сердце.
В детстве получил домашнее образование. Много читал иностранной литературы, особенно восхищался Шиллером и Гёте. Также читал Пушкина и др. русских авторов. Большое влияние на всю жизнь оказало знакомство с Огарёвым, под впечатлением восстания декабристов мальчики (12 и 13 лет) дали клятву бороться за свободу.
Также сильно повлияли на развитие Александра в детстве совместная учёба с кузиной (на самом деле тёткой) Кучиной (будущей писательницей Татьяной Пассек). Она восхищалась талантами мальчика.
В 1833 г. закончил физико-математическое отделение Московского университета.
Ещё учась в университете, начал писать статьи философского содержания (первая статья 1829-30 гг. о Валленштайне у Шиллера).
В университете, несмотря на установившуюся в стране реакцию, студентами широко обсуждались политические вопросы, ходили списки (копии) запрещённых стихов и других сочинений.
Сплочению студентов способствовало их активное участие в борьбе с холерой.
Уже в это время Герцен отличился как организатор студенческих протестов в "маловской истории", когда студенты добивались изгнания из аудитории непопулярного (из-за необразованности и грубости) профессора Малова. Университетскому начальству удалось не допустить выхода истории из стен университета, но зачинщики были помещены на некоторое время в карцер. Среди них был и Герцен.
Вокруг Герцена сложился кружок из Огарёва, Кетчера, Вадима Пассека и др. Споры о немецкой философии дополнялись изучением социалистических идей Сен-Симона.
Одновременно с Герценом в Московском университете учились Лермонтов, Белинский, Гончаров, Станкевич.

пятница, 10 декабря 2010 г.

Герцен о третьей силе в борьбе классицизма и романтизма

Пока классицизм и романтизм воевали, один, обращая мир в античную форму, другой — в рыцарство, возрастало более и более нечто сильное, могучее; оно прошло между ними, и они не узнали властителя по царственному виду его; оно оперлось одним локтем на классиков, другим на романтиков и стало выше их — как “власть имущее”; признало тех и других и отреклось от них обоих: это была внутренняя мысль, живая Психея современного нам мира. Ей, рожденной среди молний и громовых ударов отчаянного боя католицизма и Реформации, ей, вступившей в отрочество среди молний и громовых ударов другой борьбы, не годились чужие платья: у ней были выработаны свои. Ни классицизм, ни романтизм долгое время не подозревали существования этой третьей власти. Сперва и тот и другой приняли его за своего сообщника (так, например, романтизм мечтал, не говоря уже о Вальтере Скотте, что в его рядах Гёте, Шиллер, Байрон). Наконец и классицизм и романтизм признали, что между ними есть что-то другое, далекое от того, чтоб помогать им; не мирясь между собой, они опрокинулись на новое направление. Тогда была решена их участь.
Мечтательный романтизм стал ненавидеть новое направление за его реализм!
Щупающий пальцами классицизм стал презирать его за идеализм!
Классики, верные преданиям древнего мира, с гордой веротерпимостью и с сардонической улыбкой посматривали на идеологов и, чрезвычайно занятые опытами, специальными предметами, редко являлись на арену. По справедливости, их не должно считать врагами нашего века. Это большею частию люди практических интересов жизни, утилитаризма. Новое направление так недавно стало выступать из школы, его занятия казались не прилагаемы, не развиваемы в жизнь: они отвергали его, как ненужное. — Романтики, столь же верные преданиям феодализма, с дикой нетерпимостью не сходили с арены; то был бой насмерть, отчаянный и злой; они готовы были воздвигнуть костры и завесть инквизицию для окончания спора; горькое сознание, что их не слушают, что их игра потеряна, раздувало закоснелый дух преследования, и доселе они не смирились. А при всем том каждый день, каждый час яснее и яснее показывает, что человечество не хочет больше ни классиков, ни романтиков — хочет людей, и людей современных, а на других смотрит, как на гостей в маскараде, зная, что, когда пойдут ужинать, маски снимут и под уродливыми чужими чертами откроются знакомые, родственные черты. Хотя и есть люди, которые не ужинают для того, чтоб не снимать масок, но уж нет больше детей, которые бы боялись замаскированных. — Возникший бой был гибелен для обеих сторон; несостоятельность классицизма, невозможность романтизма обличались; по мере ближайшего знакомства с ними раскрылось их неестественное, анахронистическое появление, и лучшие умы той эпохи остались непричастны войне оборотней, несмотря на весь шум, поднятый ими. А было время, когда классицизм и романтизм были живы, истинны и прекрасны, необходимы и глубоко человечественны. Было...

 Герцен. Дилентантизм в науке. Статья 2. Дилетанты-романтики 1842, 9 мая (по ст. стилю)

четверг, 4 ноября 2010 г.

Песня Миньоны из романа Гёте Ученические годы Вильгельма Мейстера

Иоганн Вольфганг фон Гёте, Johann Wolfgang von Goethe




Одно из любимых стихотворений Гёте, многократно переведённое на русский язык - Песня Миньоны. Впервые была написана для неопубликованного при жизни романа - Театральное призвание Вильгельма Мейстера (1777-1786, впервые напечатан в 1911). Позднее была включена в роман Годы учения Вильгельма Мейстера (1796). Затем включалась в сборники стихов Гёте и как отдельное стихотворение. От окончательного варианта первоначальный отличался тем, что обращение в последней строке было во всех куплетах одинаково - мой повелитель.

Mignon

Kennst du das Land, wo die Zitronen blüh'n,
Im dunkeln Laub die Goldorangen glüh'n,
Ein sanfter Wind vom blauen Himmel weht,
Die Myrte still und hoch der Lorbeer steht,
Dahin! Dahin
Möcht' ich mit dir, o mein Geliebter, zieh'n.

Kennst du das Haus? Auf Säulen ruht sein Dach,
Es glänzt der Saal, es schimmert das Gemach,
Und Marmorbilder stehn und seh'n mich an:
Was hat man dir, du armes Kind, getan?
Kennst du es wohl?
Dahin! Dahin
Möcht ich mit dir, o mein Beschützer, zieh'n.

Kennst du den Berg und seinen Wolkensteg?
Das Maultier sucht im Nebel seinen Weg;
In Höhlen wohnt der Drachen alte Brut;
Es stürzt der Fels und über ihn die Flut.
Kennst du ihn wohl?
Dahin! Dahin
Geht unser Weg! o Vater, laß uns zieh'n!
1784

Перевод Жуковского:

Мина (1817)








[Романс]
 
Я знаю край! там негой дышит лес,
Златой лимон горит во мгле древес,
И ветерок жар неба холодит,
И тихо мирт и гордо лавр стоит...
     Там счастье, друг! туда! туда
Мечта зовет! Там сердцем я всегда!